Почему мы так любим чернуху?

Известные убийцы отчего-то находят неимоверное количество поклонников, и, чем кровожаднее и ужаснее преступления — тем больше аудитория у маньяка или убийцы. Как ни странно, лицами контркультурного движения становятся не столько поэты и писатели, сколько люди, чьи руки не просто испачканы кровью, а, погрязли в ней, как в болоте. Примером тому является Чарльз Мэнсон — идейный вдохновитель многих сект, человек, «одолживший» свою фамилию Мэрилин Мэнсону (Мэрилин называет свой псевдоним «балансом добра и зла», ведь имя он взял от секс-символа целой эпохи Мэрилин Монро, а фамилию — от маньяка-убийцы).

«Чернуха» просочилась везде, как пятно нефти в океане: кинематограф, литература, порно, СМИ. Волнения в обществе могут казаться направленными всегда на разные вещи: политика, криминал, череда изнасилований в Голливуде. На самом же деле людей будоражит либо секс, либо насилие. Члены да вагины чаще всего неплохо собирают клики, а зритель, глядя на акт насилия, может ассоциировать себя либо с агрессором, либо с жертвой, и тем самым реализует свои скрытые садомазохистские наклонности. Может показаться, что новостные ленты пестрят самыми разнообразными заголовками, но что есть новости о коррумпированности чиновников и об одурманенных кокаином моделях, как не издевательство над затравленным читателем?

Выражение сочувствия уже давно не знак хорошего тона, а скорее повод для поста в своих профилях.

Смакование недавнего убийства или изнасилования — определенная ежедневная радость, постыдное удовольствие, нескрываемый фетиш большинства людей. Нам нужны плохие новости и неутешительные выводы. Это лучший повод запостить свечку в инстаграм, подписав фотографию словами скорби. «Чернушные» новости нужны нам для того, чтобы посоревноваться в печали, поупражняться в сожалении и научиться плакать по свистку. Выражение сочувствия уже давно не знак хорошего тона, а скорее повод для поста в своих профилях.

Очаровательный в своем безумии Алекс из «Заводного апельсина» Кубрика громил мир вокруг под улюлюканье таких же отморозков, исповедуя философию садизма. Взять нож в руки во имя торжества расправы намного легче, когда тебя окружают помешанные на жестокости подростки, среди которых насилие статистически происходит чаще. Ультранасилие, сопровождаемое классической музыкой и снятое в замедленной съемке, завораживает зрителя и заставляет аплодировать стоя режиссеру.

Неудивительно, что акты насилия воспринимаются людьми как произведения искусства: выверенность преступлений, ювелирная точность и филигранные порезы на телах жертв по природе возбуждают в человеке животный интерес.
Во времена античности жажда кровопролития утолялась людьми на гладиаторских боях, а коррида — испанский танец со смертью — заставляла зрителей ненадолго забыть о бесполезности собственной жизни и насладиться зрелищем. Сегодня мы идем во все те же амфитеатры, ставшие куда цивильней, — кинотеатры, где за символический прайс можно подобрать картинку на любой вкус.

По силе воздействия жажда насилия сродни лишь потребности в любви. Связь сексуальности и жестокости описал еще старичок Фрейд в философском трактате «Я и Оно»: «ненависть не только неожиданным образом постоянный спутник любви, не только частый ее предшественник в человеческих отношениях, но и при различных условиях превращается в любовь, а любовь — в ненависть». Получается, что потребность в любви и невозможность восполнить ее недостаток мы компенсируем эмоциями другого порядка.

Нельзя сказать, что эмоции, испытываемые нами по отношению к трэшу и насилию, можно назвать любовью. Скорее, они нам необходимы так же, как порнография и компьютерные «стрелялки» — это попытка если не испытать настоящие эмоции, то воспользоваться их суррогатом, воплощенным на экране плоского монитора.

Источник

Залишити відповідь

Ваша e-mail адреса не оприлюднюватиметься. Обов’язкові поля позначені *